26.07

26 июля. Календарь упрямо напоминает: день рождения Нины Искренко. Для меня она долгое время была Поэтом одного стихотворения. Её «Мужчина пьян…», прочитанное в ранней юности, чем-то сильно задело. А ведь она умела превращать отсутствие в присутствие, а бытовой хлам — в метафизические артефакты. Вот и сейчас, когда мы вспоминаем её имя, где-то на асфальте всё ещё поблёскивают белые строчки, выписанные краской:«Ты голоден Вот остров светляков. колодцы трав прохладны»— как послание совсем от другого мира.

Про неё писали:«Она затевала литературные акции невесть где, в совершенно безумных местах — на кольцевой линии метро, в очереди в свежеоткрытый «Макдональдс», среди птеродактилических скелетов палеонтологического музея, в электричке Москва—Петушки, на катке Патриарших прудов. Быть может, это был праздник вопреки, праздник во что бы то ни стало; он не всегда удавался, иногда казался нелепым и недостаточно праздничным не только зачуханным и хмурым пассажирам электрички, но и друзьям-поэтам. Но Нина ушла — праздника не стало. Нина Искренко выламывалась из всех рамок, с редкой грацией и свободой мешала в стихах трамвайную лексику с библейской, она отстаивала право на ошибку, сбивала ритм, теряла рифмы и знаки препинания, писала поперёк и по диагонали, оставляла пробелы, зачеркивания, оговорки и проговорки, говорила на своем, только ей присущем языке».Потом её стихи приходили ко мне с завидным постоянством.«Она поцеловала его в кнопку будильника / а он тут же поцеловал её в дверцу холодильника». У Нины Искренко удивительно получалось писать абсурдистские стихи не оторванными от жизни абстракциями, а легкими, трепетными и скачущими, как кузнечики.«Если я заржавею / к врачам обращаться не стану / Обращусь я в Металлоремонт».

Сейчас она, неожиданно, стала иконой андеграунда. В МХТ имени Чехова актрисы в чёрных платьях читают её стихи про «докторов с большими шприцами», а в академических статьях пишут о «полистилистике» — термине, который она, возможно, выдумала за чаем. Поэтический успех? Да. Но ирония в том, что её собственная лёгкость бытия была невыносимой — как ветер, выбивающий стёкла из рам. Ей, как мне кажется, не нужны были рамки. Абсолютная свобода в жизни, в строке, в Поэзии была её водой и Светом.

А ещё она знала толк в феньках. Не тех, что на запястье, а поэтических: ритмических сбоях, нарочитой корявости, пропущенных запятых.«Он думал ты ты ты Он думал тра-та-та-та-та-та»— это же чистый рок-н-ролл.

Её стихи — как пылесос из финального перформанса:«Вскочил на пылесос посадил ее перед собой дернул поводьяи нажал кнопку ПУСКИ — ААААААААаааааааааааааавскачь полетели онив сине-зеленом мокром снеге…»Механический Пегас, уносящий в сине-зелёную метель. И вот уже она летит сквозь время, обходя купола и шпили Москвы, перемазанная яблочным мармеладом. Как Карлсон, который обещал вернуться.