Николай Асеев. Сегодня исполняется сто тридцать шесть лет со дня рождения этого Поэта, переводчика, драматурга и сценариста. Одного из соратников Маяковского, которого современники считали непревзойдённым создателем «шума, скандала, хорошей остроты, веселого спора-зрелища».
Он прожил долгую, внешне вполне безоблачную жизнь: не попал, как многие его друзья, в жернова репрессий, не имел открытых врагов, не принимал участия в случавшихся повсеместно литературных скандалах. И все же…
«Я не могу без тебя жить!» — строчка, которая кажется вырванной из дневника влюбленного подростка, а не из тетради седого футуриста, соратника Маяковского и теоретика «Левого фронта искусств». Но в этом весь Николай Асеев — парадоксальный, как осенний гром среди ясного неба. Поэт, выпустивший три десятка книг, воспевавший революцию и писавший сценарии для «Броненосца "Потемкин"», вошел в нашу память восемью простыми строфами 1960 года. Семидесятилетний Поэт написал стихотворение, полное беспредельной любви и молодости. И какой-то теплой простоты. Ирония? Безусловно. Он, рафинированный экспериментатор, годами дробивший слова на звуки, вдруг признается: «Мне без тебя каждый час — с год». Будто станок, привыкший к сложным деталям, выдал вдруг идеальный шар.
Наверное, детство Асеева в Курской губернии, у деда-сказочника, научило его магии простоты. Тот рассказывал ему «чудесные случаи из охотничьих приключений, не уступавшие по выдумке Мюнхгаузену». Мальчик слушал, разинув рот, понимая, что «этого не было, но могло быть» — вот исток его позднего чуда: сделать невозможное («в дожди без тебя — сушь») убедительным, как дедовы небылицы. Потом будет Харьков, сестры Синяковы — музы футуризма, за одной из которых, Ксенией, он ухаживал (вместе с Маяковским, Хлебниковым и Пастернаком), а позже женился. Москва, дружба с Маяковским, который хвалил его «хватку». Владивосток, где Николай Асеев, «литературный партизан», скрывался от белогвардейцев в подвале. Казалось, жизнь — вечный бунт: против символистов, против буржуазного искусства, против «жидких» стихов.
Но получается, что старость — ироничный редактор. Сложные поэмы вроде «Лирического отступления» остались для специалистов, а «Простые строки» стали кислородом для тех, кто не читал манифестов. Теперь критики ворчали, что его стихи «жидкие», а он, будто в пику, написал гимн любви: «Я ничего не хочу знать … Кроме твоих драгоценных шагов». Футурист, бредивший урбанизмом, назвал Москву без любимой «глушью». Певец прогресса и пятилеток увидел небесный свод «каменным». В этом — тихий бунт против собственных догм. Поэзия, которую он десятилетиями гнал к станку и комбайну, вырвалась на свободу, как трава сквозь асфальт.
Мне кажется, ценность этих строк в возвращении поэта к себе. В мудрости признать, что любовь отменяет все теории. Асеев, переживший разрыв с Маяковским, знал цену компромиссам. Но здесь не компромисс, а прорыв. Его «простые строки» — деконструкция самой идеи «оригинальности»: простота, даже банальность («не могу без тебя») становится Космосом, где время останавливается, а законы природы теряют силу. Возможно, он вспоминал тогда бабушку, выкупленную из крепостных. Её песни, где вечное тоже звучало просто.
Умирая в 1963 году от туберкулеза, подхваченного еще на фронтах Первой мировой, Асеев оставил нам не воззвания, а человеческое признание. Его «Простые строки» — как дедовы охотничьи истории: кажутся сказкой, но в них — истина сильнее фактов. Поэт-новатор, он стал велик не сложностью, а тем, что смог написать: «Мне и в жару без тебя — стыть». И это, в конечном счете, важнее всех званий и премий.
Мы живём ещё очень рано,
на самой полоске зари,
что горит нам из-за бурьяна,
нашу жизнь и даль озарив.
Мы живём ещё очень плохо,
Ещё волчьи зло и хитро,
до последнего щерясь вздоха
под ударами всех ветров.
Но не скроют и не потушат,
Утопив в клевете и лжи,
Расползающиеся тучи
наше солнце, движенье, жизнь.
Ещё звёзды во сне мигают
На зелёном небе морском.
Не собьют нас, не запугают
тёмной тенью, волчьим броском.
Те хребты и оскалы плоски,
Порождённые полусном.
Мы ж на самой зари полоске
свежей жизнью лоб сполоснем.
Из-за тучи, из-за тумана,
на сквозном слепящем ветру,
мы живём ещё очень рано,
на свету, в росе, поутру!
***
Напиши хоть раз ко мне
такое же большое
и такое ж
жаркое письмо,
чтоб оно
топорщилось листвою
и неслось
по воздуху само.
Чтоб шумели
шелковые ветви,
словно губы,
спутавшись на «ты».
Чтоб сияла
марка на конверте
желтоглазым
зайцем золотым.
Чтоб кололись буквы,
точно иглы,
растопившись
в солнечном огне.
Чтобы синь,
которой мы достигли,
взоры
заволакивала мне.
Чтоб потом,
в нахмуренные хвои
точно,
ночь вошла темным-темна…
Чтобы всё нам
чувствовалось вдвое,
как вдвоем
гляделось из окна.
Чтоб до часа утра,
до шести нам,
голову
откинув на руке,
пахло земляникой
и жасмином
в каждой
перечеркнутой строке.
У жасмина
запах свежей кожи,
земляникой
млеет леса страсть.
Чтоб и позже —
осенью погожей —
нам не разойтись,
не запропасть.
Только знаю:
так ты не напишешь…
Стоит мне
на месяц отойти —
по-другому
думаешь и дышишь,
о другом
ты думаешь пути.
И другие дни
тебе по нраву,
по-другому
смотришься в зрачки…
И письмо
про новую забаву
разорву я накрест,
на клочки.
***
Я не могу без тебя жить!
Мне и в дожди без тебя — сушь,
Мне и в жару без тебя — стыть.
Мне без тебя и Москва — глушь.
Мне без тебя каждый час — с год,
Если бы время мельчить, дробя;
Мне даже синий небесный свод
Кажется каменным без тебя.
Я ничего не хочу знать —
Слабость друзей, силу врагов;
Я ничего не хочу ждать,
Кроме твоих драгоценных шагов.
