Добрый вечер.
От его книг неуловимо пахнет акацией. Он вечный спутник его памяти – будь то пыльные одесские улицы детства или провансальское солнце, напоминавшее о потерянной России. Сам Александр Гликберг давно растворился в тени псевдонима «Саша Чёрный», как забытая цепь на дне так любимого им Черного моря. Остался лишь образ: рыцарь смеха с неизменной траурной повязкой на душе, вечно пойманный в клетку рассказов о «знаменитом сатериконовце».
Он был мастером побега. Сперва – из привычной жизни в тихом приморском городе в Петербург, который «так и не полюбил». Потом – от всей громады рухнувшей империи. Его скитания – готовый сюжет для романа. Юноша, ищущий свое место, пишущий острые строчки, которые кололи как иголки. Наверное, как те самые булавки для жуков. Он отчаянно отбивался от ярлыка «сатириконца», находя спасение в мире детей и зверей. Кто не помнит фокса Микки с его лукавым дневником? Но судьба, как злой редактор, упрямо подписывала его жизнь шапкой «Сатирикон».
А философия его была проста и мудра, как кошачья зоркость. Возьмите «Детский остров» – кажется, лишь милые стишки. Ан нет: это целая республика фокстерьеров, котов и мальчишек, объявившая тихую войну взрослому абсурду! Его рецепт? Найти свет в темноте. Нырнуть в самую черную мглу – но с улыбкой и фонариком иронии. И вынырнуть с жемчужиной: «Ме-ри-кан-ский житель в склянке / Ходит на руках!!.». У него серьезное всегда водило хороводы с клоунадой.
Наследие его – легкий призрак. Он терпеть не мог пафоса и громких слов. Но тень его незримо витает там, где хранят тепло и смех. Не на мраморных постаментах, а там, где читают его строки о котах, где дети смеются над проделками фокса Микки. Ведь его настоящий памятник – это умение видеть смешное сквозь печаль, а ирония – его верный щит от безумия мира.
День памяти? Скорее – день его незримого присутствия. Он просил «исчезнуть в черной мгле» – и растворился: могила в Провансе затерялась, пересданная за неуплату, будто стертая ластиком. Но остался запах акаций, смех, прошитый черными нитками грусти, и легкий след от собачьей лапы на страницах его книг. Он ушел, оставив вместо камня – воздух, напоенный его иронией и неуловимой нежностью.
Каждый прав и каждый виноват.
Все полны обидным снисхожденьем
И, мешая истину с глумленьем,
До конца обидеться спешат.
Все полны обидным снисхожденьем
И, мешая истину с глумленьем,
До конца обидеться спешат.
Эти споры — споры без исхода,
С правдой, с тьмой, с людьми, с самим собой,
Изнуряют тщетною борьбой
И пугают нищенством прихода.
По домам бессильно разбредаясь,
Мы нашли ли собственный ответ?
Что ж слепые наши «да» и «нет»
Разбрелись, убого спотыкаясь?
Или мысли наши — жернова?
Или спор — особое искусство,
Чтоб, калеча мысль и теша чувство,
Без конца низать случайные слова?
Если б были мы немного проще,
Если б мы учились понимать,
Мы могли бы в жизни не блуждать,
Словно дети в незнакомой роще.
Вновь забытый образ вырастает:
Притаилась Истина в углу,
И с тоской глядит в пустую мглу,
И лицо руками закрывает…
Саша Черный
Слушать