Добрый вечер.
Сегодня день Рождения Бориса Леонидовича Пастернака. Он часто упоминал, что родился в день ухода Александра Сергеевича, через 53 года. Я не сторонник того, чтобы искать в этих событиях какую-то мистическую связь.
Русские поэты и в прошлом, и в настоящем мерялись пушкинским аршином — не всегда кстати, а иногда совсем некстати. Известно, что с 30-х годов Борис Леонидович сам неоднократно говорил о попытках переделать себя в “поэта пушкинского”. Из футуриста и символиста — к пушкинской звенящей простоте. Как и Пушкин, Пастернак, в самый зрелый период творчества, обращается к прозе. Не оставляя стихи, а как дополнение, расширение своего поэтического языка.
В 1937 году Поэт отказался от участия в торжествах по празднованию 100-летия со дня смерти Пушкина.
«..на фоне этого имени всякая шероховатость или обмолвка показались бы мне нестерпимою по отношенью к его памяти пошлостью и неприличьем, — объяснял он родителям свой отказ принимать участие в торжествах, освященных именем Пушкина». Этот поступок стал спусковым крючком к кампании травли, преследующей Пастернака до конца жизни. Так снова и снова сплетались судьбы Поэтов.
В этом контексте интересно заметить, что когда художник Леонид Пастернак в начале двадцатого века работал над рисунком “Пушкин в Одессе”, изображающим вдумчиво смотрящего в сторону моря поэта со шляпой в руке, его сын Борис позировал ему как натурщик.
Когда Борис Леонидович посвятил Александру Сергеевичу цикл своих стихов, то в одним из стихотворений как раз и отобразил этот эпизод, участником которого он практически стал. А цикл получился многообразный и многогранный… посвящений молодого Пастернака молодому Пушкину. Как четко и изысканно. Просто и образно.
ТЕМА
Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
Скала и — Пушкин. Тот, кто и сейчас,
Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе
Не нашу дичь: не домыслы в тупик
Поставленного грека, не загадку,
Но предка: плоскогубого хамита,
Как оспу, перенесшего пески,
Изрытого, как оспою, пустыней,
И больше ничего. Скала и шторм.
В осатаненьи льющееся пиво
С усов обрывов, мысов, скал и кос,
Мелей и миль. И гул, и полыханье
Окаченной луной, как из лохани,
Пучины. Шум и чад и шторм взасос.
Светло как днем. Их озаряет пена.
От этой точки глаз нельзя отвлечь.
Прибой на сфинкса не жалеет свеч
И заменяет свежими мгновенно.
Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
На сфинксовых губах — соленый вкус
Туманностей. Песок кругом заляпан
Сырыми поцелуями медуз.
Он чешуи не знает на сиренах,
И может ли поверить в рыбий хвост
Тот, кто хоть раз с их чашечек коленных
Пил бившийся как об лед отблеск звезд?
Скала и шторм и — скрытый ото всех
Нескромных — самый странный, самый тихий,
Играющий с эпохи Псамметиха
Углами скул пустыни детский смех…
Борис Пастернак