Добрый вечер, друзья.
Судьба Юрия Левитанского постоянно закладывала такие крутые виражи, что сюжетов хватило бы на несколько романов. Поэт, родившийся в маленькой деревушке на Черниговщине, приезжает в Москву и становится студентом ИФЛИ — Института философии, литературы и истории — «красного лицея», призванного готовить кадры советской гуманитарной элиты. Автор « Монолога у новогодней ёлки» со второго курса уходит добровольцем на фронт, и вместе с другом по институту, поэтом Семеном Гудзенко, попадает в части специального назначения. За одним пулеметом два поэта проходят путь от Москва до Будапешта. Потом война с Японией. Демобилизоваться Юрию Давидовичу удается только в конце 40-х при поддержке маститого Георгия Маркова, возглавляющего тогда Иркутский Союз писателей. В пятидесятых-шестидесятых выходят первые книги. Во второй половине шестидесятых Левитанского начинают «замалчивать» за открытую поддержку диссидентов. Поскольку его серьезную поэзию не печатают, тогда-то и выходит знаменитый сборник оригинальных пародий на стихи современных поэтов — «Сюжет с вариантами». Ни до, ни после, не выходило такого цельного, хоть и не серьезного произведения, где все известные поэты шестидесятых отражались, как в зеркале, в глубоких и ироничных строках.
К семидесятым постепенно складывается неповторимая поэтическая манера Левитанского. Преобладающая форма его сочинений — «книга стихов», самодостаточное цельное произведение с четко обозначенным структурным построением, единое по мысли, а порой — и по фабуле. Четкие, даже кинематографичные, стихи Юрия Левитанского очень хорошо ложатся на любое настроение и состояние. В них соседствуют ирония и светлая грусть, какой-то очень характерный ритмический рисунок.
Ушел Юрий Давидович во время выступления 25 января 1996 года. Как истинный Поэт — на взлёте.
Сегодня я хотел почитать вам несколько прекрасных пародий Юрия Давидовича. Как он писал в предисловии к книге : «В меру своих сил стараясь переделать важные сочиненья своих товарищей забавно, я стремился схватить особенности их интонации, лексики, творческой манеры, стиля. Все пародии написаны на тему широко известной печальной истории о зайчике, который вышел погулять». Мне и добавить нечего. Читаем?
Прощание с Ленькой Зайцевым. Б.Окуджава
Словно бы на зависть грустным арбатским
мальчикам,
арбатские девочки, безнадежно влюбясь,
Леньку Зайцева называли ласково зайчиком —
ваше высочество, говорили,
и просто князь.
А когда погулять выходил он с черного хода,
сто прелестных охотниц
выбегали из своих засад,
розовые лошади били крылами,
начиналась охота,
из которой никто не старался вернуться назад.
А они в него корочкой, видите ли,
поджаристой,
пирогом с грибами — в семейный, извините,
круг.
А он на плечо шарманочку —
и пожалуйста,
потому что шофер в автобусе —
его лучший друг.
А он на свои на рыжие, как порфиру —
фуражку.
А он их сам, понимаете, убивал.
И последний троллейбус
развозил
по Сивцеву Вражку
ситцевых девочек, убитых им наповал.
Плакала на Смоленской флейта,
лесная дудочка.
Бил на Садово-Кудринской барабан любви.
Ночь опускалась,
короткая,
как мини-юбочка,
над белыми дворниками,
изящными, как соловьи.
И стоял, как замок отчаянья,
арбатский дворик,
жалуясь, печалуясь, безнадежно моля…
Плачьте, милые девочки,
пейте паригорик!
Пейте капли
датского короля!
Заячье отступление из поэмы «Треугольные уши». А.Вознесенский
Фиеста феерий!
Фатальная зависть!
Долой Рафаэля!
Да здравствует заяц!
Жил огненно-рыжий охотник Мишель.
Из зайца он сделал, мошенник, мишень.
Дабы добывать ежедневный пирог,
он в зайца стрелял через задний порог.
А зайка, а зайка бежал по параболе.
Его не убили, его не поранили.
Не делали «пиф» и не делали «паф» —
он сам испугался, случайно упав.
А зайка, а зайка
уже — боже мой!
Он белый, как сайка.
Он антиживой.
Распалась семья,
в которой семь я,
а восьмой,
мерцающий, как неон,
говорит, что и он — не он.
Зайцы в водоеме
Борис Слуцкий
Зайцы не умеют плавать.
И ни близко, и ни далеко…
Одного из зайцев звали Клава.
В это вам поверится легко.
Клава жил без мамы и без папы.
Он имел имущества — всего —
Две и две — всего четыре — лапы,
уши, хвост — и больше ничего.
Клава жил как лирик. На природе.
Триста шестьдесят пять дней в году.
Во саду ли, скажем, в огороде
ел
еду.
Две морковки. Три. Четыре за день.
Вот и все меню.
А охотник был до мяса жаден,
ел семь раз на дню.
Был он физик. Не любил природу.
Лирика ему — что острый нож.
Жил одним: загнать бы зайца в воду!
И загнал. А что ж!
Зайцы, как известно, слабы.
Заяц потонул в воде.
Где теперь его четыре лапы?
Хвост, я спрашиваю, где?
…Что стрелку? Ни холодно, ни жарко!
Укокошил зайца — и забыл.
Вот и все. А все же Клаву жалко.
Добрый
заяц
был!