Доброе утро, друзья.
Как приятно писать про здравствующего классика. Когда не нужно употреблять условного наклонения, а в день рождения просто пожелать здоровья.
Сегодня Евгению Борисовичу Рейну исполняется 89 лет. Прекрасный Поэт из круга так называемых «ахматовских сирот» родился в 1935 году в Ленинграде в семье преподавательницы немецкого языка и архитектора. Отец погиб на фронте. А Евгений после возвращения из эвакуации учился в Технологическом институте. Более того, после окончания работал на заводах инженером. И писал стихи. Надо сказать, что Иосиф Бродский серьёзно говорил, что Евгений Борисович — его учитель, хотя Рейн был на пять лет всего старше. Называя Евгения Рейна не только своим другом, но и учителем, Иосиф Бродский неизменно подчёркивал: «На мой взгляд, Рейн наиболее значительный поэт нашего поколения, то есть поколения, к которому я принадлежу…».
В августе 1961 года в посёлке Комарово, под Ленинградом, Евгений Рейн знакомит Иосифа Бродского с Анной Андреевной Ахматовой. Рейн получил её благословение – вместе с Иосифом Бродским, Дмитрием Бобышевым и Анатолием Найманом. Он входил в эту знаменитую четвёрку, чьи стихи Ахматова очень ценила. Литературная судьба сложилась таким образом, что о Рейне принято говорить «за компанию» с Бродским. Но стихи Рейна хоть и созвучны стихам Иосифа Александровича, но по-своему просты и ритмичны. В каждом стихотворении чувствуется неповторимый стиль, они пo-пeтepбypгcки изящны и ироничны.
Евгений Борисович поздно дебютировал в официальной печати, став членом Союза Писателей только в 1989, но рано вошёл в элитный поэтический круг, был наречён «ахматовской сиротой», печатался в самиздате, переводил стихи Туркменбаши, секретаря компартии Туркмении, объясняя это занятие с истинно рейновским изяществом, мол, «не хватало на пельмени».
Здоровья и творческих сил ему. Точных рифм и острого взгляда.
О господи, льдинами,
льдинами
плывет и качает вода,
какими предместьями
длинными
в апреле сойдут города.
Как просто, как пусто, как
маятно,
как звать тебя, счастье мое,
о милая, волосы мятые
и вся, как сужой самолет.
Веди, если хочешь, хоть
рынками,
хоть парками, только веди,
кричи, хоть словами, хоть
криками,
хоть спичками ночью свети.
Веди через черные
рощицы,
рассказывай про учениц,
ты, милая, просто
настройщица,
пришла молоточки чинить.
Совсем кругом под этот
мел и блеск на плитах
начерчены квадратики
для всех
идем, идем, как будто
демонстрация, как лошади с никелированною пушкой
играющие простодушный
марш.
О милая, куда мы денемся,
когда июнь придет,
разденемся,
наденем скромные плащи,
не говори о них, о теннисе,
о лете,
не повторяй сплошные
сплетни,
о милая, куда мы денемся?
Ногами празднично плещи.
***
Рынок Андреевский,
сквер и собор
А за домами
Дымный закат разливает
кагор над островами.
Ярче малины
слащавая муть,
Мало осталось.
Я бы хотел до конца протянуть,
Что бы ни сталось.
Жил я когда-то на той
стороне, возле Фонтанки.
Падал, вставал, повисал
на ремне автоболтанки.
А спохватился — чужая
мигрень,
Тушь на подушке.
Что я запомнил в последний свой день
В той комнатушке?
Стол, да бокал, да
зеленое бра под занавеской.
Вот я и вышел в четыре
утра
Прямо на Невский.
Вот и прошел с чемоданом квартал
До паровоза.
Все озирался и слезы
глотал
Бедная проза.
***
Закат над широкой
рекою
И город на том берегу
Исполнены жизнью
такою,
Что я объяснить не могу.
Пешком возвращаясь
с прогулки,
Гляжу на огни и дома,
Но ключик от этой
шкатулки
Найти не хватает ума.
Подумать —
Васильевский остров
Так близко — достанешь рукой!
Но, скрытен, как будто
подросток,
Он что-то таит за рекой.
И желтое небо заката
Тревожно, и так же почти
Неясным волненьем
объята
Душа на обратном пути.
Но ведь неспроста,
не впустую
Я с этим живу и умру;
Какую-то тайну простую
Я чувствую здесь на ветру.
Мелькают трамвайные
числа
У площади на вираже.
Не знаю названья
и смысла,
Но что-то понятно уже.
***
И медный царь, и Летний сад,
и Моховая
теперь в лицо тебе глядят,
не узнавая.
Смеркается среди глухих,
пустых окраин,
теперь наш детский край затих,
умолк, охаян.
И Невка мелкою волной
молчит под утро
о том, что знали мы с тобой,
но помним смутно,
о том, что я совсем забыл,
а ты задумал,
о всех, кто с нами жил и был,
уехал, умер.
А может, вместе ты и я —
два полубрата,
и эта невская струя
не виноваты
и в том, что нету никаких
теперь известий,
и мой звонок к тебе затих
в пустом подъезде.