Добрый вечер, друзья. Где танец — там и музыка. Они неразрывны. Сегодня Всемирный день джаза. Как танец — не только движения и па, так и джаз — это не трубы и контрабасы. Вернее, не только про них.
Добрый вечер, друзья.
Где танец - там и музыка. Они неразрывны. Сегодня Всемирный день джаза. Как танец - не только движения и па, так и джаз - это не трубы и контрабасы. Вернее, не только про них.
Джаз - это честность интонации. В эпоху, когда все вокруг идеально сведено, подчищено автотюном и выровнено по громкости, джаз напоминает: шероховатости - это и есть жизнь. Ноты, которые берутся чуть позже, чем ждешь. Тишина, которая длится на полсекунды дольше, чем может выдержать приличный человек. Это как старый друг, который говорит тебе правду в лицо, но так мягко, что ты не обижаешься. Это тот-же танец. Только танец импровизаций, звуков и синкоп.
В этом мире всё время хочется попасть в такт. Вписаться в график, уложиться в дедлайн, ответить вовремя. Джаз шепчет: выдохни. Играй, как чувствуется сейчас. Если сегодня твоя мелодия грустная и ломаная, как ветка после дождя. Пусть. Если внутри только одинокая нота, которая гудит и не хочет складываться в аккорд -пусть гудит.
Всемирный день джаза -это не парад оркестров. Это разрешение быть неидеальным. Разрешение сбиться и красиво выйти из этого сбоя, сделав его частью своей партии.
Слушайте сегодня не только музыку. Слушайте, как звенят ложки в чужой квартире, как скрипит половица под ногой соседа сверху, как стучит ваш собственный каблук в такт чему-то, что играет только у вас в голове. В этом и есть главный принцип джаза: мир — это огромный, немного расстроенный, но невероятно живой джаз-бэнд.
И мы в нем — импровизация.
Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона
Металлический зов в полночь
слетает с Петропавловского собора,
из распахнутых окон в переулках
мелодически звякают деревянные часы комнат,
в радиоприемниках звучат гимны.
Все стихает.
Ровный шепот девушек в подворотнях
стихает,
и любовники в июле спокойны.
Изредка проезжает машина.
Ты стоишь на мосту и слышишь,
как стихает, и меркнет, и гаснет
целый город.
Ночь приносит
из теплого темно-синего мрака
желтые квадратики окон
и мерцанье канала.
Играй, играй, Диззи Гиллеспи,
Джерри Маллиган и Ширинг, Ширинг,
в белых платьях, все вы там в белых платьях
и в белых рубахах
на сорок второй и семьдесят второй улице,
там, за темным океаном, среди деревьев,
над которыми с зажженными бортовыми огнями
летят самолеты,
за океаном.
Хороший стиль, хороший стиль
в этот вечер,
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
что там вытворяет Джерри,
баритон и скука и так одиноко,
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
звук выписывает эллипсоид так далеко за океаном,
и если теперь черный Гарнер
колотит руками по черно-белому ряду,
все становится понятным.
Эррол!
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
какой ударник у старого Монка
и так далеко,
за океаном,
Боже мой, Боже мой, Боже мой,
это какая-то охота за любовью,
все расхватано, но идет охота,
Боже мой, Боже мой,
это какая-то погоня за нами, погоня за нами,
Боже мой,
кто это болтает со смертью, выходя на улицу,
сегодня утром.
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
ты бежишь по улице, так пустынно, никакого шума,
только в подворотнях, в подъездах, на перекрестках,
в парадных,
в подворотнях говорят друг с другом,
и на запертых фасадах прочитанные газеты оскаливают
заголовки.
Все любовники в июле так спокойны,
спокойны, спокойны.
Иосиф Бродский